Длинное каре кому идет

Неприятность русских в Чечне уже давно прекратила завлекать внимание СМИ и ушла из публичной дискуссии. Она по большому счету нигде не обсуждается. Расхожее вывод таково: русских там нет, они убежали либо были убиты на протяжении войн. Но это неправда. Русские в Чечне имеется. И пора обратить на них внимание — хотя бы через два десятилетия по окончании того, как их жизнь превратилась в кошмар

Храм Михаила Архангела — единственная православная церковь в Суровом. В Чечне всего два православных священника, и настоятель грозненского храма папа Григорий Куценко — один из них. Субтильный, жилистый, ему нет и сорока. В юные годы, возможно, был таким же светленьким, как на данный момент его старший сын, двухлетний Костик. Говорит быстро и большое количество. Приходом занялся энергично — сходу, когда его перевели сюда около трех лет назад.

Мы с сотрудником приехали в Грозный проводить для Мемориала изучение о том, как живут тут русские. Единственное место в городе, где они планируют, — храм: не в Грозный-Сити же поволокутся полуживые старая женщина, небогатые дамы средних лет и командированные силовики.

В церкви нас встречает Михаил Терехин, что-то вроде местного юродивого. Щетина на щеках, очки с толстенными стеклами, глаз косит. На дяде Мише пара футболок, серый костюм, долгое пальто в цвет и — финальный штрих — красный шарф. Это мне Красный Крест подарил, — хвастается он. — А галстук я дома покинул. То ли шутит, то ли правду говорит — не осознаешь. С ним неизменно так. От этого время от времени смешно, время от времени страшно.

Дядя Миша неудобно вываливается из храма и быстро обнимает мою спутницу Наташу. не забывает нас — мы виделись тут прошедшей в осеннюю пору. Он долго ходит за нами, улыбаясь во целый рот.

— Меня тут Красный Крест заставляет в поликлинику ложиться.

— Так нужно, возможно?

— А я не буду. Для чего?

— Лечиться. Вы целый больной!

— Хорошо, приду в понедельник. Быть может, погибну, — помолчав, говорит он.

Пробуя уйти от этого непонятного, неудобного беседы, завожу светски:

— Вы так улыбаетесь, Михаил Юрьевич. Жизнь налаживается?

Он косится на меня поверх очков, поворачивается спиной и без звучно отходит.

Условные русские

По окончании распада СССР и прихода к власти в Чечне Джохара Дудаева тут активизировалось национальное движение. Невайнахское население стали вытеснять — сперва с должностей, позже из квартир, позже начали грабить, насиловать и убивать. На стенах писали: Не берите квартиру у Маши, она все равно будет нашей.

Условные русские потянулись с Кавказа задолго до начала первой чеченской. Среди них были греки, армяне, украинцы, казаки — и колонизаторы, и коренные. Они бросали все свое добро, квартиры и уходили на север, значительно чаще в никуда. Государство самоустранилось. Публичное вывод в России было занято другим.

Сейчас, двадцать лет спустя, кто-то именует происходившее тогда геноцидом, кто-то — этническими чистками, кто-то — разгулом криминала, жертвами которого становились по большей части русские — просто вследствие того что за ними не было тейпов и их некому было обезопасисть.

Длинное каре кому идет

Дабы доказать национальный темперамент насилия, нужно считать. Но никто не считал, кроме того не пробовал. До сих пор выходят книги с поименными списками мирных чеченцев, похищенных и убитых федералами в годы войны и по окончании. А вот про замученных, убитых по национальному показателю русских постоянно писали мало и вяло, говорили негромко и в общем, а помогали остававшимся в Чечне и того меньше.

Позже была война. Те русские, что остались в Чечне, скрывались в подвалах вместе с соседями-чеченцами. Были и героические случаи межнациональной взаимовыручки. Но значительно чаще невайнахскому населению приходилось расплачиваться за беспредел федеральных силовиков. Кому мстили? Мирным русским. Из-за чего? Да просто вследствие того что они также русские, но у них нет оружия.

В памяти сейчас уже национального меньшинства остались убийство боевиком Ахмедом Ибрагимовым более 30 русских в станице Мекенская, беспредел банды Рамзеса Гойчаева, которая за два года запытала, убила и ограбила десять русских в станице Червленной (это лишь доказанные эпизоды дела), и другое. Кстати, гойчаевской банде было предъявлено обвинение по статье Геноцид (ст. 357 УК). Суд геноцида не признал, но Гойчаева приговорил к смертной казни (заменена на пожизненный тюремный срок). А уже по окончании окончания боевых действий, в начале 2003 года, в станице Ищерской был украден боевиками и зверски убит казачий атаман Николай Ложкин — восьмой по счету атаман, убитый за пара лет.

По различным данным, с 1990 года Чечню покинули от 200 до 400 тысяч русских. Убиты, как утверждало Министерство национальностей, до 21 тысячи человек, и это не считая погибших в ходе военных действий. А Путин в 2002 году сказал уже о тридцати а также больше тысячах жертв.

Дед погиб

Работы в церкви сейчас нет, прихожан также практически нет. Папа Григорий ведет нас в подсобку, показывает продукты, каковые отправила Ханкала, — крупы, печенье, консервы. Мы собираем подарки для бедных русских, развозим их и заодно общаемся. У нас имеется перечни русскоязычных обитателей нескольких районов Сурового, составленные префектурой в 2010 году. К кому отправимся, мы выбираем наугад: за 14 дней всех 600 человек не обойдешь.

Зина, аккуратная маленькая бабушка в сером мохеровом свитере, открывает нам дверь, приглашает в кухоньку, рассаживает на стулья и табуреты, усаживается сама и начинает говорить всю свою жизнь.

Те русские, что остались в Чечне, скрывались в подвалах вместе с соседями-чеченцами. Были и героические случаи межнациональной взаимовыручки. Но значительно чаще невайнахскому населению приходилось расплачиваться за беспредел федеральных силовиков. Кому мстили? Мирным русским

Ее дядя переехал в Грозный еще в период СССР, приобрел дом, позвал Зининого отца, обустроились, хуторок организовался. Позже их попросили в Черноречье. Перебрались. Прожили там лет двадцать, пока их не вытеснил начавший очень сильно разрастаться дом старых. Тогда они переехали в грозненскую квартиру, где продержались до войн (для бабы Зины, как и для многих наших собеседников, в Чечне было не две войны, а три, включая нападение отряда боевиков в первых числах Августа 1996 года).

Баба Зина поправляет свое русо-седое каре, пряди которого заколоты невидимками. Говорит, что в войну бежать было некуда. Действительно, позже окажется, что бежать она сама не захотела: Мне в церкви предлагали уехать в Барнаул. А что я в Барнауле не видела? Я лучше тут буду жить. Покочевав по лагерям беженцев, возвратилась в свою квартиру — а она уже занята чеченцами. Пока суд да дело, вышла замуж за русского дедушку и жила у него. В 2009 году он погиб, а баба Зина перешла в свое честно отсуженное жилье.

Живет одна: Тот погиб, того нет, тот уехал. Никого и не осталось. Она не жалуется — то ли не поймёт до конца свое одиночество, то ли уже привыкла.

— А дед одинокий был?

— Дед погиб, — отвечает Зина.

Серый кот, в цвет хозяйкиной кофточки, потягивается и зевает во всю пасть на подоконнике.

За пенсией ходят совместно со привычной чеченкой. Никто ее не обижает. И жизнь идет медлено. Позднее мы встретим других русских, каковые опасаются соседей (Им нужна моя квартира!), все время шепчут (Они меня подслушивают!) и прячут самое полезное в рукава верхней одежды в шкафу (В то время, когда меня нет, они ко мне приходят!).

Раньше, во времена детства и молодости бабы Зины, в Чечне было несложнее, люди жили лучше.

— У нас чечен был один во всем хуторе. Приобрел со своей бабкой дом. Днем спит, ничего не делает, никуда не ходит. Как ночь пришла — нет его. Приходит, приводит козу, привязывает. Ночью отправится кукурузу нашелушит где-то, привезет. Для себя старался! — смеётся баба Зина. — Радостно было.

И смолкает, теребит бусинки у выреза кофточки.

Волчара Кавказа

Алексей и Галина, как фехтовальщики на арене: не убью, так уколю.

— Сядь вон там, говори! Поднялась, как командор! Сядь на место! Сядь на место, сказал. — кричит Алексей. — Тьму не нужно мне наводить! Вот сейчас скажи.

Галина, по всей видимости, уже привыкнув, по окончании каждого слова делает ход назад. Она прихрамывает, нога перевязана — сравнительно не так давно машина задела на улице. В то время, когда они, перебивая друг друга, говорят, как это произошло, через грубость Алексея проступает затаенная нежность: — Кости все раздробили и убежали. Хоть бы на лечение чего дали. Твари! Ходили в милицию. Может, кроме того их нашли. С них содрали, а нас кинули! Слава аллаху, уже поднялась.

— А вы мусульманин?

— Нет, хаски (русский по-чеченски. — РР).

— А чего аллаха вспоминаете?

— По причине того, что я появился в Калакенте. Слышала такое? Нет? Вот запиши. Самые высокие горы Азербайджана. Там чистые мусульмане. А сюда Юлий Цезарь нагнал каждый сброд, вот они друг друга и душат. Всех хаски поубивали. Для чего?

В комнате две кровати, одна напротив другой, сервант, на стене карта мира.

Практически хором Алексей и Галина говорят, как обратились в социальную защиту по окончании происшествия с Галиной. К ним пришли сотрудники, видят — хаски, а для чего им хаски? Принесли бумажку — дескать, подпишите, что отказываетесь. С того времени социальную защиту тут не видели.

Алексей и Галина продолжают перебраниваться. Разреши поговорить-то! — Ну, я на данный момент скажу, а позже ты! — Вот тварь, а! Ее замуж нужно в Москву дать! Один чечен желал 50 тысяч дать, замуж ее взять, а ей ногу перебило. Алексей закуривает.

В какой-то момент сожители начинают сказать параллельно, и разговор течет уже по двум руслам. И я в очередной раз радуюсь, что нас с Наташей двое. Мне достался Алексей. Он показывает свои документы — военный билет, трудовую книжку. Появился в Азербайджане, служил, оказался в Чечне.

— Азербайджан назвал меня волком, а Чеченская Республика — волчарой, — лает он.

Все три войны Алексей был в Чечне, попал в плен.

— Вот там окопы копал, прикладом зубы повыбивали, — Алексей показывает вставную челюсть. — Хорошо еще, случайно живой остался. По окончании войн я также заболел. Она меня лечила, — показывает он на Галину.

Уехать желают. Алексей сходу именует Ессентуки: Там у меня доктора привычные имеется.

— Ну, приобрети там квартиру, — говорит Галина.

— И куплю. Дом куплю!

На Ставрополье у Алексея мать и две сестры, больные. Живут, должно быть, не лучше него.

— Всех раскидала будущее, — говорит Алексей.

Где-то в Москве должна быть тетка, но связи с ней нет.

— Стреляев Петр Васильевич, запиши, мой дядя. По окончании первой войны — нашей, Отечественной, — был начальником города Грозный. Супруга его, еврейка, Стреляева Циля Абрамовна, на данный момент в Москве. Я не знаю, где она. Ищет, пиши, Планидин Алексей Петрович, — надиктовывает он.

Уже в Москве через интернет находим родственника Планидина в Хайфе и передаем адрес Алексея. Еще через какое-то время родственник находит в Москве Цилю Абрамовну, правильнее, ее детей — сама Стреляева погибла в 2004 году.

Лариса, Лена, Саша

В храм мы с Наташей приходим ежедневно, забираем пакеты и едем по зданиям.

Дядя Миша, который планировал погибнуть до понедельника, сейчас в игривом настроении. В то время, когда Наташа уходит в трапезную, он говорит ей в спину: Наташ, желаешь стать Терехиной? Я рекомендую ему делать предложение громче и глядя в глаза. Через некоторое время на кухне он повторяет то же самое звучно. То ли шутит, то ли. Наташа отказывается.

Мы выбираем адреса людей, к каким отправимся, наугад — и оказываемся в семье с ребенком. Русских детей в Суровом мало. Одиннадцатилетний Саша светленький и щуплый. Нас встречают его мама и бабушка — Лариса и Лена. Сашин дядя без звучно лежит в соседнем помещении в постели, к нам не выходит.

— Ты чей сынок? — спрашиваем у Саши.

— Я ее, я ее, — говорит Саша, тыча пальцем в Ларису. Все смеются.

Саша — калека, обучается на дому. Спрашиваем, нравится ли ему обучаться.

— Псатка мею, — отвечает.

— Писать лишь могу, — переводит Лена.

— Его тут дразнят — русский, русский, — жалуется Сашина мама. — Прохода не дают.

Мусхабовы — коренные грозненцы. Если судить по фамилии, были в родстве с чеченцами. В большинстве случаев, в случае если русская выходит замуж за чеченца, она принимает ислам, быстро очеченивается, в материальном замысле живет хорошо: взаимовыручка у чеченцев не в пример русским. Любопытно определить, из-за чего Лену и Ларису не поддерживают чеченские родственники, но как-то некомфортно.

— Отец нет. Он там погиб, — словно бы в ответ на мои мысли лопочет Саша и неизвестно машет рукой.

Квартира Мусхабовых на первом этаже, на углу дома. Дальше пустырь. Под окном неизменно планируют местные алкаши. Стекла бьют (Уже третий раз летом окно вставляла, — говорит Лена), грязью лепят неизменно, а тронешь их — начинают кричать и буянить. Рекомендую поставить на окна решетки.

— Решетки-то хорошо. С одной стороны. А с другой — не убежишь, — говорит Лена.

— А так, в случае если что, открыл, выпрыгнул, побежал, — додаёт Лариса.

Казалось бы, чего Мусхабовым опасаться? Соседи и коллеги Лены по работе, чеченцы, им оказывают помощь: дарят одежду, из которой выросли их дети, в свой четверг заходят — отдают, что у них осталось. С соседями Мусхабовы ладят. Но ужас из воспоминаний о прошлом некуда не убежал (На протяжении войн тут большое количество русских убили), и по окончании каждой неприятной новости либо кроме того слуха он мгновенно разрастается, одолевает.

Пару дней назад в Черноречье убили сорокалетнюю русскую даму.

— По голове топором, рот закрыли тряпкой, — говорит Лариса.

— Ты же не знаешь! — шумит на дочь Лена.

— Говорили, — отвечает та.

Длинное каре кому идет

Говорят пара историй, как убивали одиноких русских за квартиры: Года два назад из-за квартиры избивали мужчину. Он опасался одной чеченки — документы дал соседям. А те наняли — и его пытали, глаза выкололи, кошмар!

Лена работает медсестрой в поликлинике. Лариса раньше работала в столовой, но сравнительно не так давно уволилась по состоянию организма. Ларисе по виду около тридцати, а у нее уже нет половины зубов, в комнате кругом тюбики и баночки с лекарствами, пилюли.

Уехать из Сурового они бы желали. Но куда? За квартиру большое количество не дадут: Они ж все желают по дешевке. А так и прибить смогут. Деньги возьмёшь — в этот самый момент же придут. В Челябинске и в Краснодаре у Мусхабовых должны быть родственники, но связь с ними утрачена. В войну, в то время, когда скитались по лагерям беженцев, была возможность зацепиться в Оренбурге, но в Суровом оставалась прабабушка 1922 года рождения.

— Тогда родственники были там — дядя жил со снохой, тут еще жили, так что она не одна была, мы ее не кинули, — как будто бы просит прощения Лена.

Один из вариантов переезда Лариса обдумывала, именно в то время, когда мы приехали:

— на данный момент компанию открыли — отправляют в Москву на работу в супермаркет, написано. Но они сперва берут десять тысяч за документацию, позже сопроводитель, общежитие. Там будет бесплатное питание, лишь шесть тысяч нужно будет за общежитие платить. Я бы поехала, но опасаюсь, как бы это мафия не была.

Мы пробуем отговорить Ларису от данной затеи.

Полнокровная полиэтничность

Дядя Миша проявляет настойчивость. Просто так от Наташи отказываться он не собирается.

— А я уже заказ сделал. — посматривая по сторонам, говорит он таинственно. — Не видела, Наташ, за тобой машина ездит по пятам. Желаешь стать Терехиной?

Опять получив отказ, некоторое время молчит, позже выдает:

— За тобой уже Тойота-Камри ездит (на затонированных Тойотах-Камри с номерами КРА тут ездят кадыровцы. — РР). Откроют двери и тебя — хлоп!

Мы уже не обращаем на него внимания. Пара мин. дядя Миша ходит по двору, размышляя.

— Юль, ну а ты не желаешь Терехиной стать?

В размещённой в 2007 году Концепции национальной политики Чеченской Республики среди других тяжелых последствий войн было названо резкое нарушение исторически сложившейся национальной структуры населения республики и потеря его полнокровной полиэтничности. Среди правил политики пункт 4 гласит: Равенство и защита конституционных прав и свобод человека и гражданина независимо от его расы, национальности, языка, вероисповедания, принадлежности к социальным группам и публичным объединениям.

В студии проправительственного агентства Грозный-информ для закрепления материала был кроме того устроен круглый стол на тему значимости этого документа. Но до дела, по всей видимости, руки не дошли.

Две трети русских Северного Кавказа заявили о неравенстве по этническому показателю в вопросе о возможности быть избранным либо назна­­ченным на руководя­­щие посты, а более 13% назвали себя жертвами унижения либо оскорбления на основании своей русской либо православной идентичности

Авторы проведенного на базе соцфака МГУ изучения Миграция русских: обстоятельства оттока с Северного Кавказа. Описание неприятности, актуальная обстановка (1989–2011) утверждают, что положение с русским населением на Кавказе остается стабильно тяжелым: Социологические опросы говорят о том, что русское население все более склонно к отъезду из республик Северного Кавказа: около одной трети опрошенных (аналогичное намерение высказывает только одна десятая титульного населения). Русское население открыто говорит об ограничении своих прав. В Чечне об этом говорят 40% русских и 21% чеченцев. О неравенстве для различных этносов возможности получения высшего образования в Суровом заявили 40% русских и 17% чеченцев. Об этническом неравенстве при трудоустройстве заявляют 79% русских в Чечне. Две трети русских Северного Кавказа заявили о неравенстве по этническому показателю в вопросе о возможности быть избранным либо назначенным на руководящие должности, а более 13% назвали себя жертвами унижения либо оскорбления на основании своей русской либо православной идентичности.

В случае если вместо процентов представить себе настоящих людей, эта статистика делается более чем показательной.

Длинное каре кому идет

Интервью под конвоем

Олег Петухов — помощник министра по национальной политике. У него личный большой кабинет в Доме печати, кожаное кресло начальника и секретарша в платке. Мы давали слово ему выслать перед публикацией всю его прямую обращение. Прочтя, он попросил удалить свою фигуру из репортажа. Но мы этого не сделали, по причине того, что цитируем его дословно и диктофонная запись у нас имеется.

Вместе с нами в кабинет заходят два чеченца.

— Вы не против, дабы на интервью находились эти люди? У нас же не тайные переговоры, — со смешком говорит заместитель министра. Мы не против.

Со скучающим видом Петухов наговаривает на диктофон свою биографию: доброволец в Идущих совместно, преподаватель в пункте временного размещения, преподаватель в грозненской школе, Наши.

— Да вот тут это все обрисовано, — показывает он на брошюру журнального формата.

На крепкой, чуть ворсистой тёмной обложке легендарная сокращение КРА. Традиционно она расшифровывается как Кадыров Рамзан Ахматович, а тут — Конструктивно. Рационально. Актуально. В издании, посвященном удачам республики в 2012 году, Петухову отведены два разворота. Заголовок: Олег Петухов: В Грозный навечно. Текст: Декабрь 2002 года. 22-летний Олег Петухов из Таганрога сказал своей матери: Мне внесли предложение обучать детей в Суровом. Мама, я еду. Дама побледнела, потупила взгляд и, выдержав многозначительную паузу, ответила: Ты уже взрослый. Решай сам. Не имею права отказывать. Она повернулась и ушла, не проронив больше ни слова.

Его история призвана доказать: в Чечню возможно приезжать, делать карьеру, жить хорошо — и мама будет довольна.

В начале года Петухов отметил десятилетие работы в Чечне, собирал банкет для соратников. За свой персональный счет устраивал, — встревает чечен, до этого безучастно перелистывавший газету.

— Интересы православного населения учитываются, — считает Петухов. — В органах власти оно обширно представлено. У нас на данный момент заместитель министра по спорту приехал — русский. Тут неприятностей нет.

Петухов задаёт вопросы, из-за чего у нас такая постановка вопроса — что русских нужно раздельно поддерживать. Говорим, что по окончании встреч и бесед картина складывается безрадостная. Петухов как ожидал для того чтобы ответа.

— Ясно, — вздыхает он и идет к двери. — Ирину Дмитриевну пригласите, пожалуйста, — говорит секретарше.

Позже делится с нами своими мыслями:

— Представьте, допустим, город Иркутск. Там, возможно, большое количество мусульман. Живут, возможно, не хорошо. В случае если там создадут госструктуру по поддержке мусульманского населения, какой будет ваша реакция? А большая часть населения Иркутска, что по этому поводу поразмыслит?

Пока мы пробуем представить себя на месте обитателя Иркутска, в кабинет входит дама лет пятидесяти пяти — шестидесяти в платке.

Пара мин. отражаем пулеметную очередь вопросов о том, кто мы и для чего тут. Для изучения спрашиваем ее фамилию. Отвечает, что фамилия сложная (позднее определим — Сахарова). На наши вопросы у Ирины Дмитриевны ответы простые до грубости. Живет хорошо. Работает в министерстве. Сын в войну уехал на Ставрополье, там и остался. А вам это по большому счету для чего?

Наскоро покончив со своей историей, Ирина Дмитриевна заявляет, что мы поливаем Чечню грязью и что ей это обидно. Кстати, да, мне также обидно, — вставляет Петухов. Еще мин. пять мы с Наташей чувствуем себя как в плохом сне: Петухов и Сахарова убеждают нас, что все, что мы видели, неправда. И по большому счету, в России, другими словами не в Чечне, точно хуже.

Сахарова уходит, Петухов обещает нам контакты пятидесяти русских, каковые живут хорошо и прощается: пришло время заседания.

Эсэмэсками он пересылает нам контакты троих хорошо живущих людей. Мы просим координаты тех, кто возвратился по программе возвращения русских. Петухов в ответ молчит.

Возвращение русских на Северный Кавказ, и в частности в Чечню, одна из больных тем для местных государственныхы служащих. Еще в 2007 году была создана республиканская целевая программа Возвращение и обустройство русского и русскоязычного населения, ранее жившего в Чеченской Республике, рассчитанная на 2008–2010 годы. Уже в январе следующего года Кадыров объявил, что русскоязычное население возвращается в республику. каждый день. В октябре он сказал то о 200 семьях, возвратившихся за последние два года, то о 300. А в марте 2010 года представитель Миннаца ЧР сказал, что программа так и осталась на стадии проекта. Дескать, республиканский бюджет не потянет — вся надежда на федеральный.

Глазами сердца

По телефону договариваемся о встрече с одним из тех, кого советовал заместитель министра, Виктором Медяником, в 10 утра около Дома печати.

— Мы две русские девушки, вы нас легко определите, — говорим мы ему. Определить русскую девушку, тем более приезжую, на улицах Сурового весьма легко.

— А я таковой. с бородой, — получаем в ответ.

10.05. Вход в Дом печати. Звоним Медянику. Через шум еле разбираем , что он на подходе. Через некоторое время видим поднимающегося по ступеням жёсткого крепкого мужчину в камуфляже, в папахе с кокардой и с бородкой. Дергаемся ему навстречу, но, по всей видимости, не хватает решительно. Скользнув по нам равнодушным взором, он исчезает за зеркальными дверями министерства. Еще мало померзнув на крыльце и подозревая, что мимо прошел необходимый нам человек, звоним ему опять. Это вы только что прошли? — Да, я! А что ж вы меня пропустили? Мы просим его все же встретиться с нами. Он обещает спуститься. Но приходится позвонить еще два либо три раза — каждые 10–15 мин., дабы нас наконец соизволили принять в холле Дома печати на тёмных кожаных кроватях.

Слева черная дыра ванной комнаты, не видевшей света уже всевышний знает какое количество лет, щель у пола пропускает свет из кухни. Идем по коридору — обдает запахом стариковского жилья. Из кухни пышет жар: баба Люба газом обогревает квартиру. У открытой духовки развалился лохматый нечесаный кот. Все не могу его выкупать — шерсть такая долгая! — сокрушается баба Люба

Спрашиваем, сколько ему лет. Долго мнется, еще раз задаёт вопросы, кто мы, выискивая подвох в нашем анкетном вопросе либо вовсе не хотя общаться, и наконец выдает: Ну, не 17 лет. Хе-хе. Так же вытягиваем и про работу:

— А вы при министерстве работаете?

— Ну. в соответствии с своему.

— По делам национальностей. Работа с религиозными публичными организациями.

Виктор Медяник — коренной обитатель Сурового, представитель казачества. В войны никуда не уезжал. Живет неподалеку от церкви, ходит в храм. Мы информируем, что на Сретенье там будет большой благотворительный обед.

— Это папа Григорий организовывает?

— С нашей помощью.

— А вам оно для чего. У него там нормально, на все праздничные дни ему и от казачества. Он столовую сделал. Там прелесть. В случае если б вы на Пасху приехали, у него там ступить негде — со всей России кроме местных. А лучше бы вы съездили в геронтологический центр. Я в Ставрополе видел, как старики живут, там слезы. А тут и одеты, и обуты, и чистенькие. И по большому счету там, на севере, в России, хуже и ужаснее. На улице по голове кроме того смогут дать. А тут не смогут.

Медянику на данный момент в Чечне лучше, чем до войн: спокойнее и все нравится.

— Видите плакат? — На колонне в холле министерства висит объявление о конкурсе Золотое перо. — Я принимаю участие. на данный момент работаю над книгой Республика вайнахов — о древней культуре, истории.

И вдобавок Виктор Медяник успел написать книги Чеченская Республика. Этапы восстановления и Чеченская Республика глазами сердца. Спрашиваем, пишет ли он что-то про казачество. Отвечает, но в очередной раз не на вопрос, а на какие-то свои мысли.

— А что казаки? Вот они в Наурской, Шелковской. Тут все реестровые, не то что в России — плетку да водку выпивают. Тут они сорганизовались, поддержка со стороны правительства. 20 декабря был Сутки чекиста, ФСБ. В Науре у Черкашина имеется детский ансамбль Наурские казачата. Им управление Чечни форму казачью выделило. Ими Лена Гашина командует. Отправила позже эсэмэс: по окончании выступления всем ребятам Кадыров по тысяче долларов дал!

Медяник женат, дети живут тут же, проходят службу в казачьих структурах. Спрашиваем, можем ли мы и с ними встретиться, поболтать.

— Мы можем вечером либо в субботу.

— Ага-ага… Вот в любое ведомство обратитесь. Дабы не быть бездоказательным, в МВД съездите, там сотрудников работает довольно много. Те же и представители казачества, и всех — и русские, и армяне. По рынку имеете возможность прогуляться. Тут элементарно. Всех встретите тут.

Благотворительный обед, который папа Григорий с нашей помощью организовал на Сретенье, не дает Медянику спокойствия.

Длинное каре кому идет

— А вот благотворительный обед. Вы пригласили — они имеется не будут. Они что, голодные?

Растолковываем, что Сретенье — большой православный праздник, по окончании литургии не редкость трапеза. Всех, с кем мы уже встретились, мы приглашали на обед, и они с большой эйфорией соглашались прийти, по причине того, что им не достаточно общения с людьми одной с ними культуры.

— Ну. кавказское гостеприимство! — соглашается Медяник. — Всем хочется поболтать, а тем более пенсионерам. Это как концерт — люди пришли, посидели.

Алевтина Бонадыкова — обозреватель местного телевидения. Связаться и встретиться с ней нам кроме этого дал совет Олег Петухов. Мы видели по телевизору ее репортажи: 15 секунд подводки и 5 мин. синхрона главы либо начальника. Мы с Алевтиной переписывались по эсэмэс, позже она сама позвонила и внесла предложение, дабы вместе с ней на встречу пришли ее приятели-чеченцы: Они прекрасных девушек обожают. По всей видимости, осознали на расстоянии, что вы прекрасные. Отвечаем, что вряд ли это было бы уместно. Алевтина обещает перезвонить.

Мы продолжаем писать ей эсэмэски, но ответы получать перестаем. То ли и правда напряженная жизнь тележурналиста не разрешает, то ли без чеченского конвоя Алевтина не имеет возможности с нами встретиться. Кто знает, что сказал бы нам Олег Петухов, откажись мы говорить при его чеченских сотрудниках.

В Москву я не желаю

Сретенье, утро. Везу бабу Любу в храм на такси.

— Баба Люба, а возможно я напишу о том, как вы тут живете?

Она начинает нервничать, делается строгой, сосредоточенной, глаза бегают:

— Ну, а что тут писать. Живется мне хорошо. В Москву я не желаю, там все так быстро! Я уже старенькая. Мне тут все нравится.

У нее в квартире нет света и воды. Пенсию она не получает: еще до войн дала доверенность сестре, живущей в Москве, позже с ней рассорилась, на письмо из столичного пенсионного фонда, куда начислялась ее пенсия, не ответила.

Баба Люба — калека. Питается просроченными продуктами, каковые дают в соседнем магазине. Воду берет у соседей: на этой неделе из квартиры справа, на следующей — из квартиры слева. Телевизор наблюдает у сестры милосердия из Красного Креста, живущей в этом же доме.

Мы уже были у бабы Любы в осеннюю пору. Тогда она не разрешила войти нас за порог, путано растолковав, как в большинстве случаев растолковывают одинокие старики: главная уборка, бардак, вам и присесть некуда. Мы пришли опять через полгода. Завоевать доверие человека, которого за ноги извлекали из квартиры и волокли по двору, выяснилось на удивление легко: раз возвратились с добром — значит, возможно доверять.

Слева черная дыра ванной комнаты, не видевшей света уже всевышний знает какое количество лет, щель у пола пропускает свет из кухни. Идем по коридору — обдает запахом стариковского жилья. Из кухни пышет жар: баба Люба газом обогревает квартиру. У открытой духовки развалился лохматый нечесаный кот. Все не могу его выкупать — шерсть такая долгая! — сокрушается баба Люба.

В комнате тропинки между кучами хлама и стопками книг. У стенки под ковром с тремя медведями кровать. На развилке тропинок стоит ведро, куда баба Люба ходит в туалет. Около мятые салфетки.

На видном месте лежат словари. Баба Люба пишет стихи и по словарям контролирует каждое слово. В осеннюю пору она бредила Любовью Казарновской. Сейчас первое место в ее сердце безраздельно занял Андрей Малахов. Она написала ему долгий стих и желала передать с нами, но утратила где-то в квартире.

Стихотворения баба Люба пишет от руки, позже ходит к привычной чеченке, и та перепечатывает их на компьютере. И вдобавок пишет на заказ, но безвозмездно: Они меня просят ко дню рождения писать, я им пишу.

Сравнительно не так давно по просьбе отца Григория к бабе Любе приходил электрик — починить электричество. Она отказалась: У меня пенсии нет. Как я платить буду?

В храме баба Люба ставит свечки — три за домашнее счастье сестры милосердия из Красного Креста, которая за ней ходит, и две для себя. На протяжении обеда читает стихи, не смотря на то, что раньше отказывалась:

О, пробуем напрасно мы с усилием наглым
Страданий своих боль свою одолеть,
И увядает, как в мрачном застенке,
Всех дней наших лучших надломленный свет.

Везу бабу Любу домой. Поднимаюсь с ней в квартиру. Внизу ожидает такси, в храме — дела. Баба Люба выходит за мной на лестничную клетку. Задаёт вопросы, имеется ли у меня косынка. Интересуется, в то время, когда мы приедем опять. Не знает, какой еще вопрос придумать, дабы нас задержать.

Через Мемориал и при содействии уполномоченного по защите прав человека в России мы обращаемся с запросами в Пенсионный фонд, и бабе Любе обещают назначить пенсию. Через два месяца выплачивают сходу восемь тысяч.

Похороните меня

Думается, что местные и неместные власти в далеком прошлом забыли про русских, оставшихся в Чечне. Либо отчаянно пробуют забыть: может быть скоро разъедутся либо перемрут. Но и умереть они нормально не смогут: в Суровом нет похоронного бюро. Какие-то чеченцы завели небольшой бизнес — возят гробы со Ставрополья и реализовывают. Но у многих старичков денег на них не достаточно. Прошлым летом в морге Сурового скопилось семь либо восемь русских покойников, перед тем как папа Григорий отыскал возможность их похоронить.

Одна дама говорила о беседе с мужем-чеченцем: Вот тебя родственники похоронят, а меня. Попасть бы на прием к президенту Кадырову, заявить, что мы еще тут, русские, не все вымерли. Сделайте вы нам похоронное бюро!

Русско-чеченская семья. Бабушка говорит об одном из своих внуков — умственно отсталом десятилетнем мальчике, дремлющем в соседнем помещении. Бабушка позволяет понять, что семья ожидает не дождется, в то время, когда ему исполнится 18 лет и его возможно будет дать в особый центр. Она говорит, что ребенок враждебный и жить с ним сложно. В то время, когда мы планируем уходить, мальчик просыпается. Он выходит из комнаты — пухлое лицо, походка вразвалку — и, не говоря ни слова, быстро кидается к нам, очень сильно обнимает и удирает на кухню.

Вот и многие русские в Суровом — лишняя обуза. Чужие, непонятные, ненужные, они открывают дверь, в случае если приходишь к ним с добром либо просто со вниманием, прочно обнимают, в то время, когда уходишь, и задают вопросы, в то время, когда возвратишься.

В последний сутки мы решили выехать из Сурового на самую границу с Дагестаном. Там, в станице Дубовской, имеется многодетная семья пьяниц, мать кроме того прозвали Пьяной Вишней. Папа Григорий, в то время, когда имеется возможность, ездит в том направлении сам либо отправляет добровольцев вроде нас отвезти продукты и одежду.

Сидим в газели у ворот храма, ожидаем водителя. Подходит дядя Миша. Открываю дверцу.

— Дядь Миш, вы лишь не выпивайте сейчас с расстройства, хорошо?

Он молчит, опустив глаза. Большие слезы падают на асфальт. Мы долго не уезжаем — ожидаем каких-то документов. Дядя Миша то заходит на территорию храма, то возвращается и все посматривает издали на нашу машину. Наконец мы трогаемся и, опасаясь посмотреть назад, прячемся за поворотом.

Данные переписей населения в Чечено-Ингушской (до 1991 года) и Чеченской Республике

Пожожие темы

Фото с длинными волосами Стильный сезонный образ собрать сейчас просто. А всё вследствие того что актуальная куртка парка – ключевая вещь успешного и актуального ансамбля. Эти модели, в которых удачно объединяется элегантнос...
Укладка для длинных волос на каждый день Делать себе сложную укладку ежедневно – это вправду сложно и требует большое количество времени. Но укладывать волосы ежедневно все равно необходимо, и делать это возможно по-различному. Любая дама же...
Удлиненное каре с каскадом Женские маленькие стрижки в моде уже столетие фактически. Маленькие стрижки вошли в женскую годы в 20-е моду ХХ века. Их же появлению поспособствовала Первая война мировая. В годы войны дамы, будучи н...